«Шаманизм, наркотики и Храм Христа Спасителя: история одного тату-мастера»

Тема татуировки с каждым годом становится все менее и менее табуированной. Сейчас уже никого нельзя удивить татуированным пенсионером или юношей без свободного места на коже. Другое дело, что личность мастера часто остается недооцененной, хотя зачастую многие даже не догадываются какая история стоит за самим татуировщиком.

Мы взяли интервью у одного из известных столичных тату-мастеров, который поделился с нами самыми яркими моментами своей жизни. Герой сегодняшней беседы – Леонид Изгин, потомственный художник, несостоявшийся электрик и профессиональный иконописец.


— Вы не только тату-мастер, но и художник. Всегда ли вы собирались работать в этой сфере? Были ли другие варианты?

— Другого будущего я для себя не видел, но были и ошибки, жизнь заводила меня в другие области. Я, например, закончил ПТУ № 63 в профессии электрик. Ну, где я и где электрик?

Вообще, это даже близко не мое. У меня отец художник, сам я закончил художественное училище, а потом два института по направлению «Живопись и рисунок». А на электрика учился, потому что пошли ребята, а я с ними.

— Вам пригодилось образование электрика?

— Никогда, ни разу в жизни. Абсолютно ничего не понимаю в этом.

— Почему в итоге вы выбрали сферу татуировок?

— Наша тусовка увлеклась тяжелой музыкой, мы были металлистами, а я изначально художник.  И, разумеется, кому как ни художнику делать татуировки. Все с тусовки началось.

— Есть ли у вас татуировки, о которых жалеете?

— Это сложный вопрос. С одной стороны, обо всех татуировках жалею. Иногда меня настигает, бывают такие пограничные глючные состояния. Они связанны, наверное, с расстроенной от нездорового образа жизни психикой. И мне охота от всего этого избавиться, временами даже страх наступает, а потом все становится нормально.

— Есть ли ключевая причина, почему хотите избавиться от татуировок?

— Татуировка — это же шаманизм, в принципе. Представляете, на человека наносятся рисунки и эскизы, которые имеют определенное значение.

У меня даже бывало, делаю мужчине или женщине татуировку на руке и боковым зрением смотрю на лицо, а оно превращается в детское. Вот такие вот мистические, стремненькие моменты случаются.

— Есть ли эскизы, которые отказываетесь бить клиентам?

— Сатанинские отказываюсь бить: пентаграммы, три шестерки, дьявольские и оккультные символы. По крайней мере, стараюсь избегать этого.

— Существует стереотип, что тату-мастера так или иначе связаны с тюремной движухой. Можете это как-то прокомментировать?

— Наша тусовка – исключительно неформалы. Мы себя намеренно ставили с другой стороны баррикад. Тюрьма – это среда уголовников, гопников. По сути, это наши социальные враги. У нас было молодежное движение западного образца, мы себя дистанцировали от них, наши татуировки явно отличаются и отличались. У нас – художественная татуировка, а уголовная тема не имеет к этому никакого отношения.

Да, у людей старшего поколения есть такой стереотип. Я считаю, что он давно уже изжил себя. Татуировка — это мировая культура, это субкультура, но не искусство. Тату – не искусство.

— Татуированные люди и мастера у многих ассоциируется с употреблением наркотиков. Что скажете на этот счет?

— Да, есть такое. Сейчас этого стало меньше. Татуировка – это пограничная среда, это все время на грани чего-то запрещенного, и среди татуировщиков очень много торчков и людей, которые прошли этот путь.

— Лично сталкивались с этой проблемой?

— Конечно.

— Как впервые столкнулись с наркотиками? Может это снова была тусовка?

— Сначала столкнулся с легкими наркотиками, это трава, а потом уже с вещами и посильнее.

— Это была квартира или какой-то клуб?

— Квартира. Это была квартира татуировщика, моего друга Михи.

— Как все произошло?

— Как это обычно происходит? Все случается, когда человек изначально в нетрезвом состоянии.

Я пришел туда пьяный, а то вещество, которое я попробовал, обладает каким-то волшебным свойством. Если человек пьяный, он раз и моментально становится зеркально трезвым. Я тогда сразу всему этому обществу прочел лекцию по истории искусств.

— В дальнейшем употребление наркотиков тоже было в компании?

— Да, это было в компании. Для художника вообще есть некая уловка в этой среде. Наркотики – это стимуляторы. Они, во-первых, очень хорошо развивают фантазию, во-вторых, в каком-то смысле работают как афродизиак. От них психологическая зависимость, не физическая.

— Как вы отказались от наркотиков?

— Жизнь побила и отказался, даже в дурдомах лежал.

— А вера для вас играет какое-то значение?

— Для меня это вообще основополагающее, если бы не вера, меня бы уже давно не было в живых.

— Как вы пришли к вере?

— Я крестился в 25 лет, достаточно поздно. Только крестился, это не было полноценным погружением в религию. Но один раз обдолбался жестко и попал в больницу, там я как раз встретил человека, который показал мне, что такое вера и что такое православное искусство.

— Вы писали иконы. Где-то учились этому?

— Я закончил иконописную студию. Попал туда после этого случая.

Тогда я жестко заторчал, были проблемы с печенью. Меня глючило, я не соображал, где я нахожусь. Наверное, я был при смерти. В этом же отделении лежал человек, который первый встретил меня там и направил в иконописную студию, рассказал, что такое вера, что такое икона, что такое фрески, познакомил меня с этим миром. Оказалось, часто в иконе бывают смелые графические приемы, которым по своей этой смелости и экспрессивности позавидует любая татуировка.

Там учили очень крепко, 4 года, это как второе высшее.

— Вы занимались татуировкой до иконописной студии и занимаетесь ей сейчас. Это довольно резкий переход, вам не кажется?

— Татуировка и иконопись – это вещи полярные, они противоречат друг другу. Тату – это не просто живопись, это связано с мистикой. Но и икона – это нечто культовое, это же не просто для красоты, оно же несет какой-то смысл. Татуировка – тоже самое, она обладает такими же свойствами.

У меня есть свои побеги от этого, я могу уйти в компромисс со своей совестью. Допустим, первые христиане были людьми татуированными, либо с крестами, либо со знаком рыбы.

Получается, эти сферы взаимосвязаны? Переход из одной в другую произошел гармонично?

— Никакой гармонии здесь нет. Я до сих пор не понимаю, как окончательно не сошел с ума от этого диссонанса. Меня бросает то в одну, то в другую сторону: я могу поехать в монастырь, на исповедь побежать. Добро по своей сути вообще пассивно, статично, а зло оно активно, и у него много разных уловок, как провести или поймать человека.

— Значит, четкого перехода от татуировки к иконописи у вас до сих пор не было?

— Нет. Единственное, надеюсь на милость Божью, что смерть застанет меня хотя бы не в таком вроде бы упадшем состоянии.

— Знаю, что вы работали в Храме Христа Спасителя. Как так получилось?

— Я просто позвонил в иконописную студию, они проводили набор на роспись храма, и меня пригласили на консультацию сразу в Храм Христа Спасителя. Я, конечно, чуть не ахнул. То есть, попал туда не по связям, хотя потом в нашу бригаду уже поставляли таких мальчиков-мажорчиков.

Для любого художника это как дополнительный диплом. Вот допустим, спросят – что ты делал?  Я, например, могу с гордостью сказать – я расписывал Храм Христа Спасителя. Абы кого туда не берут.

— Как проходила работа? Что вы там делали?

— Мы пахали на лесах. Расписывали придел Алексия, человека Божия, тогда патриархом был Алексий. Это такая святая святых, крестильня в Храме Христа Спасителя. Причем, в нижнем храме, это важный момент, потому что нижний храм более уникальный. Верхний храм – новодел, он сделан под XIX век, а нижнего раньше не было.

Храм сначала построили, потом его взорвали, построили бассейн «Москва». И каждый раз сначала взрывали, потом раскапывали, потом еще раскопали и получилось то, что получилось.  Не заливать же это бетоном. Там сделали храм, получился такой естественный исторический процесс.

И если наверху старались воссоздать ранее стоявший храм, то в нижнем творили заново, но в каноне.

— Эта работа каким-то образом отразилась на вашей жизни?

— Отразилась, еще как. Я тогда впал в гордыню, думал, что мне все позволительно, и вот в такой грех ушел. Я начал позволять себе много лишнего. У меня на этом фоне чуть семья не распалась.

Это была первая работа такого плана?

— До этого я писал иконы, а первая работа такого рода сразу досталась в Храме Христа Спасителя. Потом я уже и в Дивеево расписывал, не один храм, а три. Позже расписывал храм при Академии Управления МВД на Космодемьянских и главный ФСБшный храм на Вернадке.

Что касаемо того храма при Академии Управления МВД, я тогда уже ничего не употреблял, не курил, но вот мой напарник мог курнуть травки. Тогда для меня было важным моментом, что я накурился травы в Академии Управления МВД. Мне не доставляло это удовольствия, главным для меня был протест, важен был сам этот ход.

— Подводя итог нашей беседы, назовите три вещи, которые вы бы хотели избежать в жизни?

-Ада, развала семьи и развала родины.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Поделиться:

Спасибо!

Теперь редакторы в курсе.